Mitrius (mitrius) wrote,
Mitrius
mitrius

Доклад А. А. Зализняка о берестяных грамотах из раскопок 2006 г.

Итоги этого сезона скромные — найдено всего 3 грамоты. Раскопки достигли глубоких горизонтов — второй половины XI века, где грамот в среднем мало, а в части ранее обработанных раскопов не было вообще. Нас ждут «тощие годы» — до материка предстоит пройти культурный слой первой половины XI века, где берестяные грамоты встречаются исключительно редко, и всего X века, для которого пока грамот не известно вообще. Так что возможно, что в эти годы докладов Зализняка не будет. Соотношение качества грамот в общем традиционно — обнаружен один целый документ и два фрагментированных.
Но прежде чем перейти к находкам этого года, хотелось бы сказать несколько слов о работе над уже известными грамотами. Готовится специальный Интернет-сайт «Грамоты.ру», где будет доступна вся информация о берестяных грамотах. За время подготовки сайта возникло много дополнительной информации, так как все грамоты начиная с № 1 были заново перефотографированы с использованием современной техники, и это продвинуло наши знания о многих трудных местах. Новых чтений уже несколько десятков; разберём два, из наиболее ярких.
Поучительный пример — грамота № 211 (XIII в.), это фрагмент, долгое время бывший камнем преткновения для исследователей. Начинается он так :

…На село во Ѥгиѥхо вдало ѥсомо :е: гривено вхого
соцксоса и ѿ меже дахо сарати…

‘На село (именуемое) в Егьях я дал 5 гривен всего […] и от межи дал спахать…’

Трудное место составляет отрезок соцксоса (в первых прорисях он выглядел именно так), для которого сложно подыскать разумную интерпретацию.

Арциховский, первооткрыватель грамоты, написал честно — «ни разделить на слова, ни комментировать грамоту не могу». Борковский предлагал читать «Со скоса». Черепнин видел здесь искажённое наименование новгородского сотского (соцкого), но не дал синтаксического решения всей фразы (впрочем, он исходил из того, что берестяные грамоты написаны в целом небрежно, не всё в них сходится и т. п.) Наконец, и сам Зализняк, столкнувшись с практически невероятной последовательностью -цкс-, вообразил, что ц — это прохо прочитанное (или недописанное) и, и читать надо со иксоса, а это, в свою очередь — описка (перестановка букв) в со искоса. Искосъ — вполне реальное древнерусское слово, означает скошенное сено (то же, что предполагаемый Борковским скосъ).
Однако на современной фотографии этого места чётко видно, что никакого и нет — ц совершенно надёжно. А предполагаемое с после к пересечено трещиной, которая маскирует проходящий под ней штрих. Стало видно, что автор сначала действительно написал с, но исправил его на л! Кроме того, буква а, заканчивающая странную последовательность, на самом деле оказалась юсом малым — у неё есть язычок:

Таким образом, никакого соцксоса нет, а читается драгоценное с лингвистической точки зрения слово соцклосѧ. Это слово ‘сочлось’, с северо-западным диалектным переходом tl > kl. В псковской зоне этот эффект прекрасно известен, встречается во псковских бумажных и даже немногочисленных берестяных грамотах; в данной основе *-чьт-л- он представлен в записях немца Фенне, бывшего во Пскове в 1609 году: sotzkle ‘счёл’ и т. п. Но в новгородских документах этот эффект документирован пока скудно или косвенно (названия вроде Еглино, от ель и др.). Вновь прочтённое в давным-давно найденном документе соцклосѧ — ещё одно свидетельство реального бытования такого рефлекса в Новгороде.
Кроме того, выявленное сказуемое заставляет по-другому переводить документ в целом. Несмотря на то, что перед нами фрагмент, раньше было искушение считать, что он начинается с целого предложения: «На село я дал всего пять гривен…». Теперь ясно, что «…на село я дал» — конец какого-то предложения; новая фраза начинается со слова «пять»: «5 гривен всего сочлось».
Необычно полезное подтверждение старого тезиса, который Зализняк не устаёт повторять: «Если вы предлагаете две поправки в одном слове — значит, вы придумали чепуху». Это в данном случае относится не столько к предшественникам Зализняка (некоторые из которых, как Арциховский, прямо признавали, что отрезок тёмный), сколько (самокритично!) к самому А. А., который одновременно предложил исправить ц на и и переставить буквы.

Второй обсуждаемый пересмотр чтения грамоты — это успех А. А. Гиппиуса, обратившего внимание, казалось бы, на совершенно бросовый документ № 88 (1-я половина XII в.). В издании (том за 1958 г.) сказано следующее: «Человек, разорвав берестяную грамоту, сделал из неё переплетение, похожее на то, какое делают из бумаги во время ожидания или общего разговора; на берестяных ленточках остались только части букв. Прочесть ничего нельзя». В последующие 50 лет эта грамота никакого внимания не привлекала. Гиппиус обнаружил, что прочесть кое-что всё же можно. Хотя для реконструкции всего текста материала мало, читаются имена адресатов:

(къ) Иванъкоу и къ Петрилѣ

Это 20-е-30-е годы XII века, когда христианские имена — большая редкость, их носит в основном аристократия. Поэтому велика вероятность, что адресаты — посадники этого периода Иванко Павлович и Петрило Микульчич (летопись их называет не просто Иваном и Петром, а именно такими формами имён). Но и это ещё не всё. Один из кусочков текста 88-й грамоты начинается:

оучькли…

То есть что-то учли. Да, перед нами ещё один пример того самого эффекта tl > kl в том же самом корне. Так нередко бывает — то 50 лет ни одного примера, то за один год прочтено целых два.

Перейдём теперь к грамотам этого года; они носят имена 957, 958 и 959. Движение к тысяче идёт, хотя и верно, но очень медленно.

№ 957 (1-я четв. XII века).
Реально это «грамота» в широком смысле слова — не письмо, а надпись на донце (или крышке — различить в данном случае нелегко) берестяного лукошка овальной формы:

воибудино лоукъньчо иже е ұклъдетъ да пр
оклѧтъ боудеоуть а шьвъко ѱлъ


Во второй строке в слове боудеоуть явно автор пытался исправить оу на е (и тем самым множественное число на единственное) или наоборот.

Текст легко делится на слова и переводится (за исключением неясного слова уклъдеть): «Луконце (лукошко) Войбуды. Кто его …, да будет проклят. А писал [это] Шевко».

Владельца лукошка звали Воибуда (если бы Воибудъ, то было бы не Воибудино, а Воибуже или Воибудово); мужское это имя или женское — неясно. Нам пока не известны другие имена на –буда, зато есть несколько имён на -будъ, например, Жизнобудъ. С другой стороны известно, что женские дохристианские имена на -–а часто соответствовали мужским на –ъ, например, Ростислава, Звенислава. Но обязательности в том, что это имя женское, нет; мужские языческие имена на - также иногда встречаются.

Заметим о, а не е в слове лоукъньчо; некоторое количество таких примеров в XII веке уже появляются (например, же иногда записывается как жо), кроме того, в этом слове отражено цоканье. А больше новгородских диалектизмов (не считая неясного слова уклъдеть) в грамоте нет; написано ѱлъ ‘писал’, а не ѱле, оба раза есть -ть в третьем лице, да и своё имя новгородец Шевко записал именно Шьвъко, а не Шьвъке. (Имя Шевко — от «шить» — встретилось также впервые, хотя хорошо известная фамилия Шевченко является её производным). XI век — период, когда высок процент наддиалектных грамот, особенно в среде, приближенной к князю. То ли это связано с тем, что в такой ситуации старались писать ответственнее, то ли с тем, что в окружении князей было немало выходцев из других регионов.

Концовка вида «А Х писал» встречается в берестяных грамотах впервые — для надписей в церквях это вполне обычная вещь, но здесь эта концовка даже была не сразу распознана.

Остаётся самое сложное слово — уклъдеть. Явно это что-то вредоносное по отношению к лукошку: структура заклятия («Кто …, тот будет проклят») об этом хорошо свидетельствует. Отметим, что это слово записано с простым у (а не оу) в начале, при том что оу в середине слова в грамоте прекрасно засвидетельствовано. Кроме того, это у перечёркнуто (имеет вид ұ). Скорее всего, это специальный, раньше неизвестный способ маркировки начального звука; для передачи звука [у] в документе используется система ұ~оу (вместо более обычного распределения оу~у, систем, задействующих юс большой т. п.). Очевидно, что это глагол, у- — приставка, -еть — окончание. Остаётся корень -клъд- Самый дешёвый способ предположить ошибку, например, вместо укладеть. Но к такому способу можно прибегать только в случае, когда исчерпаны все другие возможности, а главное, текст в результате получается прозрачным как стёклышко, а этого не происходит. Укладеть должно значить ‘уложит’, а куда можно уложить лукошко, чтобы за это проклинать? Прежде чем искать разного рода спортивные достижения, нужно предложить вариант, не предлагающий исправления букв.

Корень -клъд- в таком виде найти затруднительно, но надо иметь в виду, что в Новгороде имеется параллель между несколькими рефлексами: классическим търт, наиболее частотным новгородским търът и редким трът. Если видеть тут рефлекс типа –трът-, то соответствующий корень найти уже легко: это -кълд-, представленный, в частности в словах колдун, колдовать, словами со значением ‘выбоина, удар’ типа колдобина (еще шире их круг в говорах), есть еще с экспрессивным наращением че- слово чеколдыкнуть/чекалдыкнуть, которое многократно встречается в Интернете, в частности, в контексте «он зашёл в ресторанчик, чекалдыкнул стаканчик». Есть диалектные слова со значением ‘хромать’ вроде колдыбать. Насколько все эти слова однокоренные — не очень ясно, но с идеей «колдовства» идея «нанесения вреда» и «хромоты» может быть исторически связана. Колдун — не общеславянское и даже не общевосточнославянское слово, оно представлено только в русском и белорусском. Возможно, магическое значение у него развилось поздно и только в этой ветви славянства. О. Н. Трубачёв в ЭССЯ спорит с Фасмером и предлагает иную трактовку: ‘человек, закручивающий колосья и портящий урожай’ (усматривая связь колдун — колтун). Проблема сложная, но, так или иначе, наш корень имеет значение, близкое к ‘испортить, повредить’.

Как же выглядит реконструируемый нами глагол? У него атематический презенс: кълду, кълдеть — неужели такой простой глагол раньше нигде не был засвидетельствован? Но оказывается, что берестяные грамоты задокументировали несколько таких глаголов, слабо (или никак не) отражённых традиционными источниками. Это глагол рути (рубу, рубеть), означающий «рубёж» (конфискацию имущества), а также выявленный в грамоте из Старой Руссы презенс скорбу(-ть) — ‘скорбят’. Инфинитив этого последнего глагола реконструирован В. Б. Крысько, и он практически ничего не имеет общего с формой скорбу — *щерети! Разумеется, столь сложно устроенный глагол был рано утрачен. Почти это же верно и по отношению к нашему глаголу — инфинитив от него должен быть *(у)колости.

Грамота № 958. 4 нижние строчки текста. Это довольно банальный текст, содержащий список долгов, недоборов, или сумм, взыскиваемых в качестве податей, с различных селений. Возможно, грамота написана по одноеровой системе. Лингвиста обескураживает большое число сокращений. Так, все упоминания гривны записаны сокращённо — грив, в то время как будь выписаны окончания, их хватило бы на пол-парадигмы. Например, ‘7 ½ кун’ записано так: пол и коун (на стандартном древнерусском это было бы полъ осьмы коуны, на древненовгородском оба раза ѣ вместо ) Однако, к счастью, некоторую лингвистическую информацию из столь сжато записанного текста извлечь можно: например, одно село должно было выплатить пол в грив. Это явно надо читать как полъ въторы гривьны (или с новгородскими -ѣ). Это первая известная нам фиксация слова ‘полтора’; следующая моложе лет на 30, это грамота № 831 (1130-е годы), где имеем уже падение редуцированного и в>у: полоуторь. Здесь, возможно, этих процессов еще не произошло.

Главный документ сезона — грамота № 959, обнаруженная в самые последние дни августа. Это весьма интересный случай с точки зрения сохранности текста — точно таких ситуаций до сих пор не встречалось. Грамота попала в пожар, но не целиком: сгорела часть в середине грамоты. Реставратор В. И. Поветкин восстановил картину: грамота, свёрнутая рулончиком, некоторое время лежала в земле, её заносил культурный слой, и рулончик верхним краем торчал над уровнем земли: этот-то край во время пожара и сгорел.

В середине каждой строки утрачено от 5 до 8 букв, потом идёт полоска с 3-4 сохранившимися буквами, затем утрачено от 1 до 2 букв в конце каждой строки.

ѿстанигостикъолоучитоти - - - - - - оубл - -
оуменекобылоуаѧзънев - - - - - - [ъ]въ - -
мъатобѣсъказъвалъ - - - - - - дож[и] - -
рънѣжъкоапродаина∙ - - - - - - ы


После последнего ы — свободное место, показывающее, что это последняя буква грамоты и на этом текст кончается.

Лакуны так велики, что поначалу опасались, что грамоту восстановить никогда не удастся; однако некоторые предположения высокой степени надёжности появились.

Начало легко делится на слова: ѿ Станигости къ… Автор грамоты — Станигость. Практически в каждой грамоте встречается новое имя; раньше нам его тёзки не попадались, хотя имена на Стани- (Станиславъ) и на –гость (Милогость, Домагость) хорошо известны. Не обнаружено пока Станигостя и в польских и чешских именословах. Кто же адресат Станигостя? Либо надо читать «къ Олоу», тогда адресата зовут Ол и письмо начинается Чи то ти… — «Разве вот…», либо «къ Олоучи», и адресат Олуча или Олуца, а начало основного текста — просто слова то ти ‘вот, итак’. Большие фрагменты следующих строк тоже несложно поделить на слова: у мене кобылоу, а ѧзъ не… ‘у меня кобылу, а я не…’, а тобѣ съказъвалъ ‘а тебе сказывал’, нѣжько а продаи на… (см. далее). Но они связного текста пока не дают.

Прежде чем перейти к поиску конъектур, отметим детали графики и языка грамоты, которые могут помочь нам в подборе вариантов. Заметим, что в грамоте места, где с этимологической точки зрения должны стоять буквы ъ и ь, представлены двумя типами начертаний:

Но они никак правильно между этимологическими ъ и ь не распределяются: автор, очевидно, считал их свободными вариантами для редуцированного. Такая графическая система — фактически вариант одноеровой; она недавно выявлена в нескольких грамотах и надписях XI—начала XII века. Мы условно будем писать в соответствии с обоими начертаниями ъ.

Кроме того, грамота написана не на древненовгородском диалекте, а на наддиалектном древнерусском: имя нѣжько, а не –ке (как и в № 957 Шьвъко), если чтение къ Олоучи правильно — то окончание -–и тоже киевское, в Новгороде был бы ять; съказъвалъ имеет –ъ, а не –е на конце. Наконец, последнее одинокое –ы наверняка является окончанием, а практически вместо всех –ы в древненовгородском диалекте выступают –ѣ.

Проще всего реконструировать вторую строчку. Автор явно возражает против какого-то действия адресата и оправдывается: а ѧзъ не в… После не ввидна спинка как бы от и, а перед въ — правая часть от ъ или в; этим условиям удовлетворяет конъектура а ѧзъ не в[и](новат)[ъ] въ (то)мъ ‘в этом я не виноват’. В первую лакуну входит, как и подсчитал Поветкин, 6 букв, во вторую 2: это сразу задаёт возможную длину лакун в следующих строках (конечно, ближе к концу почерк становится несколько размашистым, и утраты могут быть короче, чем в начале).

Что же сделали с кобылой автора, так что он вынужден оправдываться и говорить о своей невиновности? Последовательность –оуб[л]- может быть прочтена и как –оуб[м]-, но сочетание -бм- (как в современном обман) в столь раннюю эпоху маловероятно. Нельзя видеть здесь роубль, так как рубли появляются лишь 200 лет спустя; конъектуры с глаголом погубити (вроде погоублено у мене…) не проходят по буквам и дают необычный синтаксис. Здесь можно видеть форму уже упоминавшегося глагола рути ‘конфисковать’, а именно прошедшее время от его приставочных производных: пороублъ или выроублъ ‘конфисковал’. Логично предположить, что Станигость обращается прямо к своему обидчику и говорит: «Вот ты конфисковал у меня кобылу» — То ти еси пороублъ (или выроублъ) оу мене кобылоу, по счёту букв это проходит идеально.

Поиск этих решений вёлся независимо А. А. Зализняком и А. А. Гиппиусом, которые находились в разных городах. Было заранее решено, что полностью совпавшие конъектуры будут считаться истинными: и именно лакуны в первых двух строчках учёные восстановили одинаково.

Если принять эти конъектуры, то никакого вопроса в первых строчках нет, а значит, основной текст грамоты начинается не с вопросительной частицы чи, а с то ти. Значит, адресат грамоты — Олоуча. Это весьма необычное имя — не менее, чем Станигость. Скорее всего перед нами гипокористическое образование от христианского имени Олуферий (Елевферий, греч. ‘свободный’), подобное ставшему нарицательным Олухъ, но с другим суффиксом; зафиксированы также варианты Олуша, Олухно (суффикс -хно популярен на Украине; Махно — это Максим). Для столь ранней грамоты христианское имя — редкая вещь, и мы можем видеть в Олуче знатного новгородца, высокого администратора, что вполне гармонирует с содержанием грамоты — он уполномочен конфисковывать, а Станигость, у которого проведена конфискация, — простой новгородец, носит дохристианское имя. Такое соотношение вообще характерно для персонажей грамот. То, что Олуча носит уменьшительное имя — как раз нормально; новгородский посадник этого времени именуется Гюрята, что примерно соответствовало бы современному «Юрочка» — сейчас этически немыслимая, но тогда свободно употреблявшаяся модель. Богатым инвентарём гипокористик пользовалась знать не только на Руси, но и в средневековой Европе, не редкость были именования вроде Петруччо, Джорджоне — то есть ‘Георгище’ — и т. п.

Что же значит в таком контексте — просьба к административному лицу — продаи из последней строки? С большой долей вероятности — ‘оштрафуй’; в древности этот глагол широко употреблялся с одушевлённым объектом именно в таком значении. Это помогает разгадать лакуну в четвёртой строчке. Точка после на — знак цифры, а окончание –ы подсказывает хорошую конъектуру продаи на гривьн)ы, ‘оштрафуй на три гривны’. «Две гривны» быть не могло — тогда было бы окончание двойственного числа, которое выглядит как –ѣ, а «четырём гривнам» мешает видная после точки вертикальная спинка буквы — а цифра «четыре» выглядит как д. И действительно, такое правонарушение (какое — ещё увидим) в ряде древнерусских памятников карается штрафом в три гривны.

Тем самым грамота становится похожей на классическую грамоту XI века № 247, где ситуация такая: некто жалуется на ограбление, обнаружилось, что на самом деле замок и двери в неприкосновенности (знаменитое, по другим причинам, замъке кѣле а двьри кѣлѣ), и далее автор просит адресата: продаи клеветьника того. После ложного доноса доносчика положено оштрафовать. Здесь, правда, дела пошли дальше: у невиновного Станигостя уже конфисковали кобылу. Кто же клеветник? И на стыке последних строк мы читаем съказъвалъ… ж..|рънѣжъко. По-видимому, здесь представлено имя не просто Нѣжъко, а Жирънѣжъко, то есть Жирнежко или Жиронежко; подобные колебания между ъ и о в сложных именах известны, а места в конце третьей строки для другой буквы после и мало и там могло ничего и не быть. Глагол съказывати ассоциируется в древнерусских памятниках с доносом. Даже в XIX веке в рассказе Л. Н. Толстого «Свечка» (1885) имеется следующий замечательный диалог:


Лучший памятник Л. Н. Толстому: А. А. Зализняк читает Л. Н. Толстого


Пошла кухарка, поднесла старосте. Поздравил староста, выпил, обтерся и стал говорить. “Все одно, — думает, — не моя вина, что не хвалят его; скажу правду, коли он велит”. И осмелился староста и стал говорить:
— Ропщут, Михаил Семеныч, ропщут.
— Да что говорят? Сказывай.
— Одно говорят: он богу не верует.
Засмеялся приказчик.
— Это, — говорит, — кто сказал?
— Да все говорят. Говорят, он, мол, нечистому покорился.
Смеется приказчик.
— Это, — говорит, — хорошо. Да ты порознь расскажи, что кто говорит. Васька что говорит?
Не хотелось старосте сказывать на своих, да с Василием у них давно вражда шла.
— Василий, — говорит, — пуще всех ругает.
— Да что говорит-то? Ты сказывай.
— Да и сказать страшно. Не миновать, — говорит, — ему беспокаянной смерти.
— Ай, молодец, — говорит. — Что ж он зевает-то, не убивает? Видно, руки не доходят? Ладно, — говорит, — Васька, посчитаемся мы с тобой. Ну, а Тишка-собака, тоже, я чай?
— Да все худо говорят.
— Да что говорят-то?
— Да повторять-то гнусно.
— Да что гнусно-то? Ты не робей сказывать.


Итак, Жир(о)нежко «сказывал» — доносил на Станигостя; продаи — не сказано кого, но явно только что упоминаемого Жиронежка; это вполне соответствует древнему синтаксису. Но как же клеветник это делал? какие еще зависимые слова у этого глагола? Это самая вольная большая лакуна из четырёх; здесь мыслимо, например, …(на мя ху)до, но в контексте, где речь идёт о кобыле, очень вероятно (про ста)до; клеветник что-то донёс про табун лошадей, и это кончилось конфискацией одного животного. Можно, конечно, возразить, что слово стадо применительно к лошадям не употребляется; действительно, Национальный корпус русского языка знает только один пример из Гончарова: стадо лошадей, теперь мы употребляем тюркский термин табун, но в древности этого ограничения не было, в Русской правде есть статья об убийстве конюха у стада; этимологически это слово имеет параллели германские: исландское stóð(u)r — конский завод; немецкое Stute — как раз кобыла.

Таким образом, перевод (с конъектурами) таков:
‘От Станигостя к Олуче. Вот ты конфисковал у меня кобылу, а я в этом не виноват. А сказывал (на меня худо? про табун?) Жиронежко; оштрафуй же (его) на три гривны’.

С лингвистической точки зрения необыкновенно интересна словоформа съказъвалъ, это с точки зрения изучения языка берестяных грамот сюрприз — первая находка такого рода за 50 с лишним лет. Это единственный восточнославянский пример суффикса вторичного имперфектива через ъ, а не через ы. Строить далеко идущие выводы на основании одной буквы не следует, надо подождать второго примера, но уже сейчас нет никаких оснований считать это ъ графической заменой вместо ы: в нашей грамоте прекрасным образом имеются два ы на своих местах (в слове кобылоу и последняя буква).

Чтобы объяснить всю необыкновенность и важность этой находки, надо сделать небольшой экскурс в историческую акцентологию русского языка. Суффикс -ыва-/-ива- в современном языке обладает жёстким свойством — ударение всегда стоит левее его. Какой бы корень вы не взяли — на себя ударения этот суффикс не примет. Но исторически это весьма странно. По логике вещей, ударение должно быть разным, в зависимости от акцентной парадигмы корня. Корень правд-, акцентной парадигмы а, законно даёт опр́авдывать, но, скажем, корень каз-, акцентной парадигмы b, должен был бы давать ударение на суффиксе, *показ́ывать; этого мы, однако, не видим, и нет никаких исторических, диалектологических etc. свидетельств такого ударения. Кроме того, если это нормальное -ы-, то оно весьма странно себя ведёт в других восточнославянских языках. По-украински здесь будет показувати, а по-белорусски нуль звука — паказваць, при том что в нормальном случае у великорусского ы (сохранившего древнерусское состояние, во всех старых летописях здесь ы) нет таких соответствий (по-украински у появляется вместо ы после губных, как в було, а не в любой позиции). В 1985 году Зализняк выдвинул гипотезу о том, что это не настоящее ы, а древний ъ. Откуда взялись русское ы и украинское у — в свою очередь очень сложный вопрос, явно это преобразование морфологическое, и нужны дополнительные исследования. В любом случае перед нами первый древнерусский текст, где реконструируемое на основе косвенных соображений оказалось записанным чёрным по белому.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 106 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →